Смех над бездной
Смех над бездной
В этом городе стояла такая тишина, что было слышно, как ржавеют трубы. Инфраструктура напоминала декорации к фильму про зомби-апокалипсис, на которые не хватило бюджета: облезлые фасады, зияющие дыры окон и асфальт, уложенный, видимо, еще при царе Горохе, причем вверх ногами. Людей не было. Город вымер.
Случайный путник, забредший в эти края, заглянул в магазин, зашел на почту — ни души. И только гул, похожий на коллективное мычание, привел его к зданию мэрии. Точнее, к её огромному актовому залу. Человек толкнул тяжелую дверь и понял, куда делся весь город…
В огромном, пропахшем нафталином и покорностью зале незнакомец скромно пристроился с краю.
Он перевел взгляд на сцену. Там, за длинным столом, покрытым зеленым сукном, напоминающим жертвенный алтарь, восседали шестеро. Хозяева этого лепрозория.
У микрофона потел Главный. Существо рыхлое, бесформенное, как прокисшее тесто, с глазами-бусинками, утонувшими в складках лоснящегося жира. Казалось, проткни его сейчас булавкой — и брызнет не кровь, а густая черная нефть и чужие сбережения. Он дышал в микрофон тяжелым коньячным перегаром и перекатывал во рту слова так, будто жевал золотые монеты. Ему было тесно в дорогом пиджаке, тесно в этом городе, тесно в рамках человеческой морали. Его дикция оставляла желать лучшего. Он гундосил, картавил и шепелявил одновременно! При этом каждое его слово впитывалось публикой без остатка, вселяя убеждение, что эталонное ораторство дано лишь избранным в президиуме.
Справа от него застыл субъект с лицом канцелярской крысы. Тонкие губы сжаты в лезвие, глаза — две стеклянные пуговицы. Он смотрел на зал не как на людей, а как на инвентарную ведомость, подлежащую утилизации. И ведомость эта давно подписана, согласована и одобрена. Естественно, люди об этом догадывались, но страшились говорить вслух. Рядом с ним дремал третий — долговязый, похожий на стервятника в итальянском костюме. Его длинные, паучьи пальцы нервно перебирали четки из чего-то, подозрительно напоминающего человеческие зубы. Четвертый самец этой стаи сидел ровно, как кассовый аппарат: механический, бездушный голем с застывшим оскалом, в уме подсчитывающий маржу с каждого вдоха присутствующих.
Но женская часть президиума вселяла еще больший животный ужас.
Одна из дам была похожа на мумию, обколотую филлерами до состояния посмертной маски. Ее лицо не выражало ничего, кроме брезгливости к пахнущей потом толпе. На ее шее сверкало колье такой стоимости, что на эти деньги можно было бы трижды заново отстроить разрушенную инфраструктуру городка, но она предпочитала носить этот бюджет на себе.
Вторая — необъятная глыба в пурпуре, увешанная золотом, как новогодняя елка для умалишенных. От нее фонило тяжелым люксовым парфюмом, сквозь который всё равно пробивался отчетливый запах серы и тления. Она скалилась хищными коронками и одобрительно кивала каждому слову Главного, словно жрица на сатанинской мессе.
От этой шестерки веяло не просто властью. От них веяло древним, первобытным холодом. Их цель читалась в каждом самодовольном жесте: вытравить из этого стада любые горизонтальные связи. Выжечь доброту, чтобы никто не помог соседу. Убить совесть, чтобы никто не задавал вопросов. Растоптать человечность, чтобы оставить каждого один на один со своим страхом. Ведь толпой одиноких, ненавидящих друг друга животных так легко и так прибыльно управлять.
По контрасту с алтарем президиума, сам зал выглядел выцветшей, заношенной декорацией. Люди были одеты бедно, по-простому: потертые куртки, вылинявшие свитера, стоптанная обувь. Но пугал не их быт, а их лица.
Первые ряды подались вперед, заглядывая в рот выступающему с собачьим раболепием. В их влажных глазах плескалась не просто покорность, а липкая, жгучая зависть. Они мечтали оказаться там, за столом. Были готовы прислуживать, выносить ночные горшки, ублажать любые прихоти этой шестерки, лишь бы их подпустили к крошкам от распиленных благ.
Те, что сидели посередине, вжимали головы в плечи от животного страха. Они вздрагивали от каждого слова с трибуны, боясь даже дышать не в такт, словно звук их дыхания мог стать поводом для ареста.
Были и третьи. Эти сидели со скривленными от брезгливости лицами. Они всё понимали, их тошнило от происходящего абсурда, но… они покорно продолжали греть стулья и внимать. Их брезгливость была кастрированной, абсолютно безопасной для системы.
Но стоило прищуриться, как эта разница стиралась. В спертом воздухе актового зала страх, зависть и тихий, кухонный протест сплавлялись воедино. Толпа переставала быть людьми. Она слипалась в единый организм — гигантскую, бесхребетную серую мокрицу. Этот коллективный многоногий ком покорно обтекал углы, переминался на месте и вялотекуще полз ровно в ту пропасть, куда ему уверенно указывали лоснящиеся черти из президиума.
Главный вытер жирный лоб шелковым платком, придвинулся к микрофону, и мокрица замерла. Зал внимал так, будто с трибуны раздавали талоны на бессмертие.
— …В селях опсимизасии сосиальных сфясей, — монотонно забубнил Главный, не отрывая глаз от бумажки, — милофедие и салость с савтгаснего тня пгиснаются неселевым гасхотованием энеггии. Помось блиснему бес письменного газгешения мэгии будет облагаться стгафом!
В четвертом ряду кто-то тихо охнул и осел на пол.
— Тссс! — недовольно зашипели вокруг.
— Петровна грохнулась! Ну вечно она со своей добротой лезет, сердобольная наша. Не мешайте слушать!
— Кому там плохо?! — приподнялись с галерки.
— Наш доктор Петровна вышла из чата, — подхалимски сызъязвил кто-то из первых рядов.
— Да помолчали бы! Кто наши болячки лечил безвозмездно? Забыли?! — вступились единицы, чей голос тут же тонул в циничном шипении холуев.
Двое крепких парней с бейджиками скорой помощи лениво подхватили Петровну под мышки.
— Живая? — строго спросила «канцелярская крыса» из президиума.
— Пульс есть, просто в спящий режим ушла, — отрапортовал один из фельдшеров, оттаскивая тело к стеночке.
— Пгодолсим, — Главный даже не сбился с ритма. — Пункт втогой. Категогия «совесть» исключается из гогодского документообогота как устагевший тогмос проггесса. Отныне чувство стыда гассенивается как нелояльность к гуководству и администгативное пгавонагушение! Будет облагаться штгафом в гганицах бесгасмегности!
Справа от путника послышался глухой стук. Сползла по стулу сухенькая старушка в очках.
— Господи, Марковна поплыла, — раздраженно зашептал сосед слева. — Учительница литературы, всё про какую-то честь нам задвигала. Унесите ее уже, не видно же сцену из-за суеты!
Фельдшеры дежурно оттащили впавшую в кому Совесть города и положили рядом с Добротой.
— И главное, — голос с трибуны окреп, налился металлом. — С понесельника статус «селовек» упгаздняется. Все сители пегеименовываются в «подотчетный биологический гесурс». Сувства и эмосии потлежат обясательной сегтификасии и выдаются стгого по талонам!
В проходе рухнула третья. Женщина в потертом пальто. Зал даже не обернулся, только прокатился недовольный гул.
— Анька отключилась. Которая бомжей и бездомных животных жалела, — буркнул кто-то спереди. — Эй, медики, заберите эту человечность, проход загораживает!
Женщины лежали у стены. Они не умерли, они просто отказались переваривать этот суррогат, спасая остатки рассудка в спасительном небытии. Зал же взорвался аплодисментами. Главный самодовольно поправлял галстук.
И тут путник не выдержал.
В этой звенящей от идиотизма духоте, перекрывая овации, его прорвало. Он зашелся диким, надрывным хохотом, захлебываясь до слез и спазмов.
Аплодисменты оборвались, как перерезанный кабель. Мокрица втянула ложноножки и в ужасе замерла. Главный побагровел, поперхнулся воздухом, а его глазки-бусинки чуть не выкатились на сукно.
— Эсо сто са саботас?! — возмущенно забулькал он, брызгая слюной в микрофон. — Охгана! Фывести нагушителя!
— Да выводите, выводите, а то помру от этого гротеска! — человек утирал слезы, не в силах остановиться. — Ребята, вы же стендап-комики года! Я только одного не пойму: зачем вы, уважаемый, дикцию у ветеринара ставили? Впечатление, что вы у него жену увели, а он вам в ответ дикцию монтировкой правил. Это чтобы «биологическому ресурсу» веселее подыхалось под ваши указы?
«Канцелярская крыса» вскочила с места, брызжа ядом:
— Вон из зала! Немедленно!
— С превеликим удовольствием, — путник потянулся, разминая затекшую спину. — Воздух тут у вас… несвежий. Серным тлением отдает.
Он развернулся и неспешно пошел к лежащим без сознания женщинам. Сотни глаз смотрели на него с немым животным ужасом.
— Знаете, в чем главный фокус? — громко и весело сказал он залу. — Вся эта нафталиновая элита на сцене существует только до тех пор, пока вы на них смотрите. Вы сами кормите этот цирк своим раболепием и страхом. Упыри питаются вашим вниманием. Стоит вам отвернуться — и они растворятся, как дурной сон, вместе со своими талонами на чувства. Так что, кто не планирует доживать свой век в статусе «инвентарной ведомости» — пошли на воздух. Там трубы ржавеют, асфальт кверху ногами лежит, чинить надо. А этих оставим управлять пустыми стульями. Им же всё равно, кому указы читать.
В зале повисла тишина, плотная, как вата.
— Неужели это… здравый смысл? — вдруг хрипло, словно вспоминая давно забытые слова, произнес кто-то в толпе. — Господи… Наконец-то мы слышим здравый смысл! — с облегчением выдохнул женский голос.
А потом где-то в центре скрипнул стул.
Поднялся один мужичок в потертой куртке. За ним неуверенно встала женщина. Потом еще трое. Серая мокрица вдруг дрогнула, начала распадаться и осыпаться, прямо на глазах возвращая себе человеческие очертания.
Люди вставали молча, стряхивая с себя липкое оцепенение. Кто-то подошел к стеночке, бережно поднял на руки Петровну, другие подхватили Марковну и Аньку.
— Эсо бунт! Я фас фсех оштгафую! — истерично визжал Главный в микрофон, но его уже никто не слушал. Его голос тонул в топоте ног.
Через пять минут зал опустел больше чем наполовину. Люди вышли на улицу, и, казалось, даже воздух над этим разбитым городом стал чище.
Секрет оказался до смешного прост. Чем больше внимания и трепета толпа отдает ущербным в президиумах, тем крепче они держатся за руль, рожая всё более абсурдные законы. Убери зрителя — и весь театр абсурда обанкротится в ту же секунду.
Чтобы город не превратился в декорации к зомби-апокалипсису, не нужно воевать с ветряными мельницами и пытаться переспорить чертей за столом. Нужно просто вспомнить, что у тебя есть сердце. Стряхнуть пыль с Человечности, поцеловать в макушку Добрую и не продавать свою Совесть даже по по спекулятивной цене. Только из таких вот проснувшихся и получается то самое здоровое общество, где нормальные управленцы чинят дороги, а не лезут к тебе в душу с правилами жизни.
А все эти абсурдные узлы и морочные наваждения, оказывается, так просто и весело разрубает Здравый Смысл. Говорят, от его искреннего смеха вся эта нечисть тает куда быстрее, чем от святой воды.
Только вот где же его взять-то в наше время? Или он всё-таки где-то есть?