Призовой фонд

В девяностые годы армия выживала как умела, а старший лейтенант Мешков выживал в армии. Будучи обычным командиром взвода, он волей сурового штабного рока остался за командира стартовой батареи. Должность эта была расстрельная, особенно в субботу, когда командование объявляло смотр строевой песни, а на кону стоял грандиозный призовой фонд — сто пятьдесят гривен за первое место, сто за второе и пятьдесят за третье.

Для измученного инфляцией прапорщика Бочковского сто гривен пахли горелым шашлыком и графином ледяной водки в кабаке «Бычий глаз». Для комбата Василюкина, ушедшего в отпуск, но не вышедшего из запоя, эта сумма означала физическое спасение. И только старший лейтенант Мешков смотрел на вещи ледяным уставным взглядом.

В обшарпанной канцелярии, под криво висящим плакатом устройства гаубицы, Мешков методично заполнял журнал. На столе возвышалась гора шуршащего полиэтилена: сержант Колбин только что принес из чепка результаты победы. Сто гривен превратились в несколько блоков термоядерной «Примы», кулек каменных пряников и пакет слипшегося песочного печенья.

Дверь с ноги распахнул прапорщик Бочковский. Его багровое лицо лоснилось от предвкушения, а портупея на пузе была натянута до предела, готовясь вместить вечерний банкет. Увидев на столе силос вместо коньяка, он замер.

— Мешков… Я не понял, — Бочковский брезгливо ткнул толстым пальцем в кулек. — А где поляна? Мы же офицерским составом сегодня победу обмываем!

— Это призовой фонд, Бочковский, — не отрываясь от журнала, отрезал Мешков. — Переведен в твердую солдатскую валюту. На все тридцать человек. Солдаты глотку рвали, солдаты курят и едят пряники.

— Да ты устав читал?! — взвизгнул прапорщик, и его гланды, кажется, действительно ссыпались в сапоги. — Они духи! Они обязаны на плацу орать бесплатно, из любви к Родине! Сержант, собирай это дерьмо обратно! Несем в чепок Кузьмичу!

Мешков ударил ладонью по столу, намертво прижимая блоки «Примы». Хлесткий звук заставил Бочковского отдернуть руку.

В этот момент в коридоре раздались тяжелые, шаркающие шаги. Дверь распахнулась. На пороге стоял комбат Василюкин. В мятом спортивном костюме и накинутой поверх шинели он напоминал раненого полководца. У комбата было смертельное похмелье.

— Ну что, орлы? — прохрипел Василюкин, тяжело опираясь о косяк. — Комбриг лично звонил. Хвалил. Давай сюда фонд, Мешков. Батя идет лечить нервную систему в «Бычий глаз».

— Фонд реализован, товарищ майор, — Мешков кивнул на каменные пряники.

Василюкин с трудом сфокусировал мутный взгляд на столе. Его брови поползли вверх, а землистое лицо приобрело оттенок пепла.

— Мешков… ты сейчас пошутил? Ты на мои законные бабки купил… вот этот комбикорм?! — Василюкин навис над столом. Его тяжелое дыхание заставило сиротливо съежиться стоявший на подоконнике фикус. — Значит так, старлей. Игра в демократию закончилась. Колбин, в темпе вальса сдал всё обратно в чепок, а сто гривен положил мне на стол!

— Приказывать поздно, товарищ майор, — Мешков посмотрел на комбата чистым, почти ангельским взглядом человека, который только что заколотил гвозди в чужую гробницу. — Полчаса назад звонил комбриг. Полковник лично уточнял судьбу премии. И я доложил по всей форме.

В канцелярии повисла гробовая тишина. Воздух настолько сгустился от перегара комбата, что хотелось немедленно скомандовать «Газы!».

— И что ты… доложил? — сквозь зубы процедил майор.

— Я сказал, что майор Василюкин — настоящий отец солдатам. Что вы лично запретили пропивать призовые деньги в кабаке и приказали каждую копейку потратить на поощрение личного состава. Более того, я передал ваше пожелание: если батарея и дальше будет выигрывать в смотрах, все премиальные фонды будут уходить исключительно на нужды рядовых!

У Бочковского отвалилась челюсть. В его судорожно соображающем мозгу мелькнула страшная мысль: халявную выпивку отныне придется добывать, опираясь исключительно на собственную прапорщицкую смекалку.

Василюкин покрылся липким потом. Похмелье отступило перед ледяным номенклатурным ужасом.

— Ты… что сказал комбригу? — просипел комбат.

— Что вы образец отца-командира. Знаете, как полковник растрогался? Сказал: «Наконец-то в бригаде офицер, а не хапуга!». И обещал приехать в шестнадцать ноль-ноль. Лично. Посмотреть, как ваши распоряжения выполняются в точности, несмотря на то, что вы в отпуске.

Мешков выразительно посмотрел на часы.

— Сейчас без двадцати четыре. Если вы отберете у солдат сухпай и понесете сдавать в чепок, чтобы нажраться водки — через двадцать минут вам придется объяснять полковнику, куда делся праздник. Ну и заодно поясните, почему вы находитесь в части в нетрезвом виде и неуставной форме. Так что сержанту Колбину делать? Выполняем ваш приказ? Несем пряники Кузьмичу?

Василюкин смотрел на пакет. Капкан захлопнулся с оглушительным лязгом. Дрожащей рукой комбат взял со стола один сухой, как гранит, пряник.

— Отставить… чепок, — выдавил он.

— Товарищ майор! А как же кабак?! — обиженно взвыл Бочковский. — Я тоже песню орал!..

Василюкин резко развернулся, выплескивая всю скопившуюся ярость на прапорщика.

— Заткнись, Бочковский!! Мы теперь… Сука! Мы теперь благородные офицеры! Мы отцы солдатам! — комбат с силой швырнул каменный пряник прямо в грудь прапорщику. — Жуй, Бочковский! И улыбайся! В шестнадцать ноль-ноль чтоб у тебя вся рожа в крошках была от счастья! А с тобой, Мешков, мы продолжим! Я научу тебя Родину любить, карьерист хитрожопый!!

Василюкин, шатаясь, вышел из канцелярии, громко хлопнув дверью. Мешков спокойно открыл журнал и взял ручку.

— Сержант Колбин. Печенье в казарму. Сигареты после ужина. Кругом, шагом марш.