«КМБ, или Как съесть осу по уставу»

Курсант Мешков страдал. Суровая армейская машина методично пережёвывала его тонкую душевную организацию, превращая её в безликий фарш. На гражданке Мешков был гурманом: вкушал медленно, с чувством, сладострастно перекатывая каждый кусочек.

Армия предложила альтернативу, достойную лотереи: «Зашли строем — сели — всосали — встали строем!».

Мешков банально не успевал. Пока он пытался разжевать кусок армейского мяса, плотностью соперничающий с подошвой кирзового сапога, звучала команда: «Закончить приём пищи!». А сержант Зевчук, коршун в погонах, кружил над столами, пресекая любые попытки спрятать в карман каменный рафинад или вареное яйцо.

Через неделю Мешков был готов грызть табуретки. И тогда родилась операция «Пищевой пылесос».

План на завтрак был гениален. По команде «Приступить!» — молниеносно метнуть сахар в чай. Соорудить «сэндвич спецназа»: склеить чёрный и белый хлеб микроскопической дозой масла. И главное — включить режим мясорубки: каша — салат — бутерброд — чай! Не жевать! Глотать! Желудок молодой — переварит и бетон!

На следующее утро стратегия сработала. Ложка мелькала со скоростью лопаты кочегара. Каша, салат, бутерброд, чай! На пятом глотке сладкого чая организм категорически отказался идентифицировать это как еду. Мешков рефлекторно плюнул на стол.

Из недоеденной каши на него смотрела оса. Полосатый диверсант, в желто-черной тельняшке, успел ужалить курсанта прямо в язык, после чего, не отдав честь, нагло скрылся в неизвестном направлении.

Пятеро товарищей за столом заржали так, что задрожала посуда.

— Отставить неуставной смех! — рявкнул сержант Зевчук.

А командир отделения Кабанов побледнел. Он-то знал про аллергию.

— Куда ужалила?! 

— В ядык… — печально прошамкал Мешков. 

— Товарищ сержант! У Мешкова аллергия! Его в санчасть нужно отправить!

Зевчук посмотрел на часы, как на приговор: 

— Какая, на хрен, санчасть?! У нас через пять минут торжественное прохождение с песней! Пройдём полтора километра до бараков, доложим начальнику курса — потом хоть в реанимацию! Идти можешь? 

— Дак дошно! — ответил Мешков, чувствуя, как язык начинает жить своей, независимой жизнью, и требует отдельного командного пункта.

Рота построилась. Мешков зашагал, считая шаги, чтобы не сойти с ума. Раз, два, три…

На сорок седьмом шаге Васин: 

— Слышь, Мешков, признайся — специально осу сожрал, чтоб строевую не петь?

На сто двадцатом Петров: 

— А ты не из Таиланда родом? У них там жуков жрут, деликатес…

А язык тем временем стремительно превращался в дрожжевой пирог. К пятисотому шагу челюсти перестали смыкаться. Огромный розовый вареник вывалился на свободу, красуясь в нижней половине лица. Зрелище было само по себе смешное до истерики! А товарищи не унимались: 

— Мешков, ну скажи что-нибудь! 

— Йоханый бай, отвалите! — гундел Мешков на весь строй, вызывая приступы дикого коллективного хохота.

Прибыли в расположение. Мешкова с его вываливающейся достопримечательностью привели к майору Сырову. Майор прикусил губу, чтобы не заржать, и скомандовал: — Старшина Муромов! Срочно отведи бойца в санчасть!

И тут включилась Система. Прапорщик Муромов медленно поднял глаза, словно пробуждаясь от долгого сна в бункере бюрократии.

— Никак нет, товарищ майор. Сначала к дежурному по роте. За «Книгой записи больных». Без Книги — нет записи. Без записи — нет больного. Без больного — нет лечения.

Мешков к этому моменту мог только мычать: 

— Блу-угу-му! — пытаясь описать свое критичное положение, которое уже переходило в статус «катастрофа».

Муромов достал блокнот: 

— Я вижу, что курсант стоит. Значит, может идти. Значит, может дышать. Логика простая. За книгой шагом арш!

Пока они шли за «Книгой», а потом искали дежурного военного врача, прошло с момента укуса ровно сорок минут. Мешков понял главное: в армии спешка нужна только при ловле блох. Если ты умираешь, но у тебя нет записи в Книге — ты злостно нарушаешь устав!

В санчасти женщины-медсёстры подняли панику, достойную газовой атаки. 

— Дышишь?! Гортань не отекает?! — кричала одна, пытаясь утрамбовать гигантский язык медицинской ложкой. 

— Срочно в госпиталь! — вторила вторая.

И только прапорщик Муромов монументально возвышался посреди этого бабьего бунта, бережно прижимая к груди главную реликвию — Книгу записи больных.

На шум неспешно пришел военврач. Окинул взглядом суету, словно смотрел на муравьев в банке. 

— Какие меры? 

— Внутримышечно укол сделали, таблетки по протоколу дали! Срочно в госпиталь! — хором крикнули медсёстры. 

— Отставить, — сухо резюмировал эскулап. — Классика. Аллергический отёк, стадия два. Ещё час — гортань. Ещё два — реанимация. 

— Запишете в Книге? — спросил Муромов, не отрываясь от своего блокнота. 

— Запишете? — обратился военврач к медсестрам — Отлично. Я запишу в историю болезни. Потом в акт. И объяснительную прикрепите потом. Много бумаг, старшина. А курсант — один. «Раненому»  в барак, спать. В 14:00 ко мне. Счастливчик, что не в гортань ужалила! Вчера такой же случай был. Только у того от жены язык отёк. Аллергия на семейную жизнь, понимаешь…

После богатырского сна язык сдулся ровно наполовину. Военврач выдал таблетки и — о чудо! — освобождение от строевой песни на целых три дня.

В тот день Мешков усвоил: пока ты пройдёшь всю цепочку командиров, можно трижды склеить ласты. А КМБ расшифровывается вовсе не как «Курс молодого бойца». Это «Кидалово Мирового Безумия».

Но он выжил. И научился есть очень быстро.

А через месяц он так наупражнялся в скорости поглощения пищи, что случайно съел муху. И знаете что? Язык не распух. Организм понял: в армии любое насекомое — это просто дополнительный белок по уставу. Адаптация прошла успешно!