Ловля Шары
Студенческая жизнь в девяностые, окрашивалась особой палитрой романтизма. Особенно если ВУЗ военный.
Мешков провалился в сон ровно в 22:30. В 23:55 его выдернул запах горелой ваты.
— Сюда! Сюда!
— Окружай! Рассредоточиться!
— В третий взвод побежала!
Он открыл глаза. Мимо койки мчалось стадо в чёрных тапочках и кальсонах. Впереди — сержант Гудов с самодельным факелом: ложка, вата, тройной одеколон.
— Мешков! Вставай! Ловим Шару!
— Какую Шару?
— Какую-какую! Студенческую! Завтра Шнеерсон!
Мешков знал Шнеерсона. Доцент матана («математический анализ»), который помнил всё: кто спал на задней парте, кто пропускал практику, кто «мыслительно присутствовал», но не там где надо. На последней консультации Мешков пытался сдать зачёт устно. Просидел у доски сорок минут, объясняя, почему интеграл — это, по сути, вопрос философии. Шнеерсон молча слушал. Потом достал валидол, положил под язык и влепил двойку.
— Я не верю в Шару, — сказал Мешков.
— А ты веришь в ПЗО?
ПЗО. Пропал Зимний Отпуск. Три буквы, от которых сжималось всё.
Мешков вскочил.
Казарма превратилась в поле боя. Двадцать шесть человек в исподнем прочёсывали углы, заглядывали под тумбочки своих сослуживцев, шептали: «Вижу! Проскользнула!» Соседние взвода просыпались. Кто-то кричал: «Накуреные, бля!» Кто-то впадал в ступор, не понимая — на кого облава.
Лица охотников были суровы. Никто не смеялся. На кону стоял Зимний Отпуск.
— В туалет! Загнали в туалет!
Шару окружили возле унитаза. Гудов натянул на руку целлофановый пакет из супермаркета.
— Держи фланг! Хватай!
Невидимое облако везения запихнули в пакет. Гудов завязал ручки двойным морским узлом. Предварительно, для верности, внутрь бросили карамельку «Дюшес» и надкусанное печенье «Юбилейное» — чтобы не подохла с голоду.
— Спишем на сопутствующие боевые потери, — сказал Гудов про разбуженных соседей.
Утром после зарядки деревенские парни из третьего взвода окружили первую группу.
— А шо ночью було?
— Шару ловили.
— Каку таку Шару?
— Маленькую, пушистую, с глазами большими.
— Кошку, чи шо?
— Сам ты кошка! Студенческую Шару.
— Покаж!
— Ага, щас. Чтобы увидела тебя и сдохла? Нам ещё экзамен ею сдавать.
08:50. Аудитория. Пакет с Шарой лежал на подоконнике. Гудов развязал узлы. Группа встала по стойке смирно.
— Шара, приди! Никуда не уходи!
Из пакета потянуло потом, целлофаном и отчаянием.
Дверь распахнулась. Шнеерсон. Тяжёлый взгляд поверх очков. Принюхался.
— Боевой дух присутствует, — сказал он. — Надеюсь, знания — тоже.
Билеты на столе. Мешков вытянул двадцать третий. Тот самый, в котором он не шарил напрочь! Он посмотрел на пустой лист. Поднял глаза. Шнеерсон смотрел на него в ожидании услышать ясный ответ на вопросы билета. За спиной — открытый пакет, карамелька «Дюшес», надкусанное печенье.
Мешков сделал шаг вперёд.
— Товарищ доцент! Вопрос билета рассматривается мною в контексте боевого применения математического аппарата!
Он говорил семь минут. Про интегралы в условиях артиллерийской дуэли. Про производную как фактор морально-психологического состояния личного состава. Про то, что предел функции — это предел человеческих возможностей при отсутствии шпаргалок.
Шнеерсон молчал. Рукой судорожно поправил очки. Потом поднял свой потрясенный взгляд на Мешкова.
— Товарищ курсант, — сказал он. — Вы только что доказали теорему, которую математики называют «полной чушью». Но доказали её с такой военной убедительностью, что я испытал профессиональное унижение.
Он достал валидол. Положил под язык.
— Я усердно преподаю здесь двадцать лет. Двадцать лет я жду, чтобы кто-то сказал мне в лицо: математика — это искусство выживания, а не наука. И вот вы таки сказали. Не понимая ни слова, но сказали!
Шнеерсон посмотрел на пустой пакет на подоконнике. Потом на Мешкова.
— Трояк. За дерзость. За то, что заставили меня, доктора наук, почувствовать себя идиотом на собственном экзамене. Следующий!
Мешков отошёл от доски. Ноги не держали. Он понял: Шара сработала. Но не потому что существует. Потому что он поверил в неё настолько, что видимо убедил в ней самого Шнеерсона.
Мешков сел на место. Гудов кивнул. На подоконнике пакет был пуст – кто — то подмел подаяние.
Шара ушла. Но Мешков больше не спрашивал себя: «Нафига оно мне надо?» Он знал. Не матан ему нужен. Нужна была вера. Вера в то, что абсурд, произнесённый с достаточной уверенностью, становится порядком. Это и есть офицерское искусство, которое открывало врата карьеры во всех сферах жизни.