Акриловое Воскресение

Самая памятная подготовка к Пасхе в нашем доме началась субботним утром с того, что в мусорное ведро торжественно полетел пакет с луковой шелухой. Жена выбросила его с таким видом, будто избавлялась от пережитков крепостного права. Эпоха шелухи канула в Лету вместе с пейджерами. Теперь это не традиция. Это кровавый тендер на лучший арт-проект.

— Значит так, — первой пошла в атаку тёща, мстительно тыча пальцем в экран планшета, где её заклятая подруга Петровна хвасталась яйцами с золотой поталью. — Я на «Ютубе» подписалась на арт-коуча. Делаем мраморный градиент в стиле ампир. Пена для бритья, пищевой глиттер и сусальное золото. Петровна просто сдохнет от зависти!

— Мама, ваше сусальное золото — это цыганское барокко, — брезгливо поморщилась жена, выкладывая на стол пинцет и какие-то гербарии. — У нас будет элитарный эко-декупаж. Выжимка из шпината и инкрустация сушеными лепестками гибискуса. Мы же люди с тонким вкусом, а не табор на выезде!

— Ваш шпинат — это тоска зелёная. А у бабули вообще колхоз, — фыркнула шестнадцатилетняя дочь, суя нам под нос телефон с вирусным роликом на десять миллионов просмотров. — Я заказала матовый черный акрил и стразы Сваровски. Готический киберпанк! И внутрь гелий закачаем. Открываешь корзинку, а яйца парят. Это порвёт ТикТок!

Я стоял в дверях, прижимая к груди бутылку лимитированного французского коньяка за ползарплаты, и чувствовал себя непогрешимым голосом разума.

— А обогащенный уран вы внутрь закачать не хотите? — огрызнулся я. — Девочки, очнитесь! Это куриный продукт. Бросили в шелуху, сварили, съели! Лучшее — враг хорошего!

Тёща медленно повернулась ко мне, сжимая баллон с пеной, как гранату.

— Тебе, зять, лишь бы пожрать! На нас тут поток творчества снизошёл, а он в храм эстетики лезет!

— Действительно, Лёша, — холодно поддержала мать жена. — Выйди из лаборатории высоких технологий, не нарушай нам биополе своим мещанским прагматизмом!

Меня с позором выдавили в коридор. Всю субботу кухня оставалась полем боя. Соревнования шли насмерть. До самой ночи в воздухе плотно стоял ядовитый запах растворителя, лака и лютой женской конкуренции.

И вот, настало утро воскресенья. На блюде лежали они. Не еда — миниатюрные скульптуры, покрытые тремя слоями автомобильного лака, стразами и золотом. Они блестели так, что слезились глаза.

— Христос Воскрес, — мрачно сказал я и со всей дури стукнул золотой ампир тёщи о готический киберпанк дочери. Раздался глухой стук, словно столкнулись два бильярдных шарика. Скорлупа, намертво стянутая полимерами, приобрела прочность танковой брони. Яйца даже не поцарапались.

Мы сидели за столом, смотрели на эти монолитные яйца Фаберже из нашей хрущёвки, и вдруг за окном, прорезая густую, токсичную тишину нашей кухни, густо и раскатисто ударили колокола. Благовест. Там, снаружи, наступало настоящее Воскресение, а мы сидели в осаде собственного тщеславия. Отрезвление упало на стол тяжелым кирпичом.

— Сто процентов нас вчера Змий покусал, — тихо сказал я, отодвигая свой непробиваемый трофей. — От того и бардак в нашем «раю». И без яиц остались, пасхальных.

Тишина стала совсем неуютной.

— А Петровна при встрече всегда так смотрит, будто я всю жизнь поломойкой проработала… — вдруг сглотнула тёща, разглядывая свои золотые ошметки. — Хотелось хоть раз её уесть. 

— У меня охваты падают, — шмыгнула носом дочь. — Я просто хотела, чтобы меня заметили. Жена долго смотрела на свой эко-гибискус, а потом закрыла лицо руками: 

— А я до одури боюсь, что мы стали невероятно скучными. Что мы погрязли в быте, и у нас нет никакого «тонкого вкуса»…

Тёща вдруг вздохнула и примирительно похлопала жену по плечу: 

— Нормальный у тебя шпинат был. Интеллигентный такой. 

— А твое золото, бабушка, реально круто на солнце бликовало, — буркнула дочь. — Как редкий лутбокс в игре.

Я посмотрел на них. Потом перевел взгляд на свою элитную бутылку. В этот момент телефон на столе коротко звякнул. Сообщение от кума: «Лёха, мы сегодня без понтов. Взяли обычный кулич по скидке, яйца в луке сварили. Сил нет выпендриваться. Ставь чайник, скоро будем». Я молча заблокировал экран и отодвинул коньяк на край стола. 

— А я купил этот коньяк не для праздника, — признался я. — А чтобы кум лопнул от зависти, потому что он в прошлом году привез коллекционный херес, который он, оказывается, даже не помнит. Мы все тут хороши.

Дочь криво усмехнулась, подцепив ногтем черную стразу: 

— Походу, мы всё-таки сожрали это яблоко. Только оно из акрила.

Под мерный звон колоколов пришло абсолютно ясное понимание: Ему, там, наверху, совершенно плевать, в какой пантон выкрашена скорлупа и сколько стоит твой алкоголь на столе. Ему не нужны наши акриловые доказательства веры и сусальное высокомерие. Ему важна суть. Душа человеческая. Которая должна быть простой, чистой и настоящей — как очищенный белок.

Жена молча встала, подошла к мусорному ведру, наклонилась и, порывшись на самом дне, бережно достала тот самый скомканный пакет с луковой шелухой. А затем одним резким движением сгребла в мусорку всё наше «современное искусство». Она промыла шелуху под краном, забросила в кастрюлю, достала из холодильника обычный десяток яиц и поставила на огонь.

Через двадцать минут по кухне поплыл тот самый, забытый, густой и теплый запах детства — пареной луковой шелухи и горячей скорлупы. Мы чистили эти неидеальные, буро-коричневые, обжигающие яйца, перекидывая их из ладони в ладонь. Тёща поторопилась, нечаянно откусила кусок белка вместе с недочищенной скорлупой, громко хрустнула и искренне рассмеялась.

А я, по привычке забыв, что в руках не бронебойный киберпанк, с размаху хлопнул горячим яйцом о край стола. Скорлупа хрустнула, половина нежного белка брызнула по скатерти, обжигая пальцы. Я посмотрел на эту кашицу в своей руке, на притихшую семью — и вдруг начал ржать до слез. И все засмеялись вместе со мной.

И знаете, кум тогда всё-таки привез свой дорогущий херес. Но я хоть убей не помню, каков он был на вкус. А вот эти бурые, горячие, кривые яйца — помню до сих пор. И вкус, и запах, и как пальцы обожгло.